lebo35 Лев Бондаревский (lebo35) wrote,
lebo35 Лев Бондаревский
lebo35

Category:

Глупов-2.

Наконец, всякий администратор добивается, чтобы к нему питали доверие, а какой наилучший способ выразить это доверие, как не беспрекословное исполнение того, чего не понимаешь?
... В это же время словно на смех,вспыхнула во Франции революция, и стало всем ясно, что "просвещение" полезно только тогда, когда оно имеет характер непросвещённый.
Тогда Бородавкин спохватился и понял, что шёл слишком быстрыми шагами и совсем не туда, куда идти следует. Начав собирать дани, он с удивлением и негодованием увидел, что дворы пусты, и что если встречались кое-где куры, то и те были тощие от бескормицы. Но по обыкновению он обсудил этот факт не прямо, а с своей собственной оригинальной точки зрения, то есть увидел в нём бунт, произведённый уже не невежеством, а излишком просвещения.
-Вольный дух развели! Разжирели!,- кричал он без памяти,- на французов поглядываете!
И вот начался новый ряд походов,- походов уже против просвещения.
Наступала минута, когда ему предстояло остаться на развалинах одному с секретарём, и он деятельно приготовлялся к этой минуте. Но провидение не допустило того. В 1798 году уже собраны были скоровоспалительные материалы для сожжения всего города, как вдруг Бородавкина не стало.
"Всех расточил он,- говорит по этому случаю летописец,- так что даже попов для напутствия его не оказалось. Вынуждены были позвать соседнего капитан-исправника, который и засвидетельствовал исшествие многомятежного духа его".
***

( УГРЮМ- БУРЧЕЕВ)

Человеческая жизнь- сновидение, говорят философы- спиритуалисты, и если б они были бы вполне логичны, то прибавили бы: и история- тоже сновидение. Разумеется, взятые абсолютно, оба эти сравнения одинаково нелепы, однако нельзя не сознаться, что в истории действительно встречаются по местам словно провалы, перед которыми мысль человеческая останавливается не без недоумения.
Поток жизни как бы прекращает своё естественное течение и образует водоворот, который кружится на одном месте, брызжет и покрывается мутной накипью,сквозь которую невозможно различить ни ясных типических черт, ни даже сколько -нибудь обособившихся явлений. Сбивчивые и неосмысленные события бессвязно следуют одно за другим,и люди, повидимому, не преследуют никаких других целей, кроме защиты нынешнего дня. Попеременно они то трепещут, то торжествуют, и чем сильнее даёт себя чувствовать унижение, тем жёстче и мстительнее торжество. Источник, откуда вышла эта тревога, уже замутился, начала, во имя которых возникла борьба, стушевались, остаётся борьба для борьбы, искусство для искусства, изобретающее дыбу, хождение по спицам и т.д.
Одну из таких тяжких исторических эпох, вероятно, переживал Глупов в описываемое летописцем время. Собственная внутренняя жизнь города спряталась на дно, на поверхность же выступили какие-то злостные эманации, которые и завладели всецело ареной истории. Искусственные примеси сверху донизу опутали Глупов, и если можно сказать, что в общей экономии его существования эта искусственность была небесполезна, то с неменьшей правдою можно утверждать и то, что люди, жившие под гнётом её, суть люди не весьма счастливые. Претерпеть Бородавкина для того, чтобы познать пользу применения некоторых злаков, претерпеть Урус- Кугуш-Кильдибаева для того, чтобы ознакомиться с настоящей отвагою - как хотите, а такой удел не может быть назван ни истинно нормальным, ни особенно лестным, хотя с другой стороны и нельзя отрицать, что некоторые злаки действительно полезны, да и отвага, употреблённая в своё время и в своём месте, тоже не вредит.
При таких условиях невозможно ожидать, чтобы обыватели оказали какие-нибудь подвиги по части благоустройства и благочиния или особенно по части наук и искусств. Для них подобные исторические эпохи суть годы учения, в течение которых они испытывают себя в одном: в какой мере они могут претерпеть....

.....У самого главного выхода стоял Угрюм- Бурчеев и вперял в толпу цепенящий взор...
Но что это был за взор! О, господи! Что это был за взор!
Он был ужасен.
Но он сознавал это в слабой степени и с какой-то суровою скромностью оговаривался. " Идёт некто за мной,- говорил он,- который будет ещё ужаснее меня."
Как человек ограниченный, он ничего не преследовал, кроме правильности построений. Прямая линия, отсутствие пестроты, простота, доведённая до наготы, - вот идеалы, которые он знал и к осуществлению которых стремился. Его понятие о долге не шло далее всеобщего равенства перед шпицрутеном, его представление о простоте не преступало далее простоты зверя, обличавшей совершенную наготу потребностей...Подобно всякой другой бессознательно действующей силе природы, он шёл вперёд, сметая с лица земли всё, что не успевало посторониться с дороги.
В то время ещё ничего не было достоверно известно ни о коммунистах, ни о социалистах, ни о так называемых нивелляторах вообще. Тем не менее нивелляторство существовало, и притом в самых обширных рамерах. Были нивелляторы "хождения в струне", нивелляторы "бараньего рога", нивелляторы " ежовых рукавиц" и проч., и проч. Казалось, что ежели человека, ради сравнения с сверстниками, лишают жизни, то хотя лично для него, быть может, особливого благополучия от сего не произойдёт, но для сохранения общественной гармонии это полезно и даже необходимо. Сами нивелляторы отнюдь не подозревали, что они нивелляторы, а называли себя добрыми и благопопечительными устроителями, в мере усмотрения радеющими о счастии подчинённых и подвластных им лиц.
Угрюм-Бурчеев принадлежал к числу самых фанатических нивелляторов этой школы. Предполагал ли он при этом сделаться благодетелем человечества?- утвердительно отвечать на этот вопрос трудно.
Лишь в позднейшие времена мысль о сочетании идеи прямолинейности с идеей всеобщего осчастливления была возведена в довольно сложную и неизъятую идеологических ухищрений административную теорию...
... Он уже составил в своей голове целый систематический бред, в котором до последней мелочи были регулированы все подробности будущего устройства этой злосчастной муниципии:
Посредине- площадь, от которой радиусами разбегаются во все стороны улицы, или как он их мысленно называл, роты. По мере удаления от центра, роты пересекаются бульварами, которые в двух местах опоясывают город и в то же время представляют защиту от внешних врагов. Затем форштадт, земляной вал- и тёмная занавесь, то есть конец свету. Ни реки, ни ручья, ни пригорка,- словом, ничего такого,что могло бы служить препятствием для вольной ходьбы, он не предусмотрел. Все дома окрашены светло-серою краской, и хотя в натуре одна сторона улицы всегда обращена на север или восток, а другая на юг или запад, но даже это было упущено из вида, а предполагалось, что и солнце и луна все стороны освещают одинаково и в одно и то же время дня и ночи.
В каждом доме живут по двое престарелых, по двое взрослых, по двое подростков и по двое малолетков, причём лица различных полов не стыдятся друг друга. Одинаковость лет сопрягается с одинаковостью роста. В некоторых ротах живут исключительно великорослые, в других-исключительно малорослые, или застрельщики. Дети, которые при рождении оказываются необещающими быть твёрдыми в бедствиях, умерщвляются, люди крайне престарелые и негодные для работ, также могут быть умерщвляемы, но только в том случае, если по соображениям околоточных надзирателей, в общей экономии наличных сил города чувствуется излишек.
На площади размещаются общественные заведения, как то : присутственные места и всевозможные манежи: для обучения гимнастике, фехтованию и пехотному строю, для принятия пищи , для общих коленопреклонений, и проч. Школ нет и грамотности не полагается, наука числ преподаётся по пальцам. Нет ни прошедшего, ни будущего, а потому летоисчисление упраздняется. Праздников два: один весною, немедленно после таяния снегов, называется "Праздником Неуклонности", и служит приготовлением к предстоящим бедствиям, другой- осенью, называется " Праздником Предержащих Властей", и посвящается воспоминаниям о бедствиях, уже испытанных. От будней праздники отличаются только усиленным упражнением в маршировке.
Всякий дом есть не что иное, как поселенная единица, имеющая своего командира и своего шпиона, и принадлежащая к десятку, носящему название взвода. Взвод в свою очередь имеет командира и шпиона, пять взводов составляют роту, пять рот- полк. Всех полков четыре, которые образуют во-первых, две бригады, и во-вторых, дивизию, в каждом из этих подразделений имеется командир и шпион. Затем следует собственно Город, который переименовывается из Глупова в " вечно-достойныя памяти великого князя Святослава Игоревича" город Непреклонск. Над городом царит окружённый облаком градоначальник, иначе сухопутных и морских сил города Непреклонска обер-комендант, который со всеми входит в пререкания и всем даёт чувствовать свою власть. Около него- шпион!
В каждой поселенной единице с восходом солнца все в доме поднимаются, взрослые и подростки облекаются в единообразные одежды, подчищаются и подтягивают ремешки. Малолетние сосут на скорую руку материнскую грудь, престарелые произносят краткое поучение, неизменно оканчивающееся непечатным словом, шпионы спешат с рапортами. Через полчаса в доме остаются лишь престарелые и малолетки, потому что взрослые уже отправились к исполнению возложенных на них обязанностей. Сперва они вступают в манеж для коленопреклонений, где наскоро прочитывают молитву, потом направляют стопы в манеж для телесных упражнений, где укрепляют организм фехтованием и гимнастикой, наконец идут в манеж для принятия пищи, где получают по куску чёрного хлеба , посыпанного солью. По принятии пищи выстраиваются на площади в каре и оттуда под предводительством командиров, повзводно разводятся на общественные работы. Работы производятся по команде. Обыватели разом нагибаются и выпрямляются, сверкают лезвия кос, взмахивают грабли, сохи бороздят землю,- всё по команде. Около каждого рабочего взвода мерным шагом ходит солдат с ружьём и каждые пять минут стреляет в солнце...
Но вот солнце достигает зенита, и Угрюм- Бурчеев кричит: Шабаш! Опять повзводно обыватели направляются обратно в город, где церемониальным маршем проходят через манеж для принятия пищи, и получают по куску чёрного хлеба с солью.
После краткого отдыха, состоящего в маршировке, люди снова строятся и прежним порядком разводятся на работы впредь до солнечного заката. По закате каждый получает по новому куску хлеба и спешит домой лечь спать.
.... Страшная масса исполнительности, действующая как один человек, поражала воображение. Весь мир представлялся испещрённым чёрными точками, в которых под бой барабана двигаются по прямой люди, и всё идут, идут...

... Угрюм- Бурчеев приступил к осуществлению своего бреда. Но что же значит слово "создавать" в понятиях такого человека? "Создавать"- это значит представить себе, что находишься в дремучем лесу, это значило взять в руки топор и помахивая этим орудием творчества направо и налево, неуклонно идти, куда глаза глядят. Именно так Угрюм- Бурчеев и поступил.
На другой день по приезде он обошёл весь город. Ни кривизна улиц, ни великое множество переулков - ничто не остановило его. Ему было ясно одно: что перед ним дремучий лес, и что следует с этим лесом распорядиться. Так он шёл долго, всё простирая руку и проектируя, и только тогда, когда глазам его предстала река, он почувствовал, что с ним совершилось что-то необыкновенное.
Он позабыл.. он ничего подобного не предвидел.. До сих пор фантазия его шла всё прямо, всё по ровному месту, не зная препятствий..И вдруг... Излучистая полоса жидкой стали сверкнула ему в глаза, и не только не исчезла, но даже не замерла под взглядом этого административного василиска. Она продолжала двигаться, колыхаться, и издавать какие-то особенные, но несомненно живые звуки.
-Зачем?- спросил, указывая на реку, Угрюм- Бурчеев у сопровождавших его квартальных, когда прошёл первый момент оцепенения.
-Река-с, навоз-с,- лепетали они как попало.
-Зачем?- повторил он испуганно и вдруг круто повернул налево кругом и пошёл назад.
-Уйму я её, уйму!.
Дома он через минуту уж решил дело по существу. Два одинаково великих подвига предстояло ему: разрушить город и устранить реку.
Наконец страшный момент настал.
После недолгих колебаний он решил так: сначала разрушить город, а потом уже приступить к реке. Очевидно, он ещё надеялся, что река образумится сама собой.
За неделю до Петрова дня он объявил приказ: всем говеть.
Думали сначала, что он будет палить, но заглянув на градоначальнический двор, где стоял пушечный снаряд, из которого обыкновенно палили в обывателей, убедились, что пушки стоят незаряженные. Потом остановились на мысли, что будет произведена повсеместная "выемка", и стали готовиться к ней: прятали книги, письма, лоскутки бумаги, деньги и даже иконы,- одним словом, всё, в чём можно было усмотреть какое-нибудь "оказательство".
В Петров день все причастились, а многие даже соборовались накануне. Надежда не вся ещё исчезла. Всё думалось: вот увидят начальники нашу невинность, и простят...
Но Угрюм- Бурчеев ничего не увидел и ничего не простил.
" 30-го июня,- повествует летописец,- на другой день празднования памяти святых и славных апостолов Петра и Павла, был сделан первый приступ к сломке города".
Градоначальник с топором в руке первый выбежал из своего дома и, как озарённый, бросился на городническое правление. Обыватели последовали примеру его. Разделённые на отряды ( в каждом ещё с вечера был назначен урядник и особый шпион), они разом на всех пунктах начали работу разрушения. Все были налицо, все до единого: взрослые и сильные рубили и ломали, малолетние и слабосильные сгребали мусор и свозили его к реке. От зари до зари люди неутомимо преследовали задачу разрушения собственных жилищ, а на ночь укрывались в устроенных на выгоне бараках, куда было свезено и обывательское имущество. Они сами не понимали, что делают, и даже не вопрошали друг друга, точно ли это наяву происходит.
Угрюм-Бурчеев ..был доволен, он даже мечтал. Мысленно он уже рассортировывал жителей по росту и телосложению, он разводил мужей с законными жёнами и соединял с чужими, он раскассировал детей по семьям, он назначал взводных, ротных и других командиров. В упоении гордости он вперял глаза в небо, смотрел на светила небесные, и, казалось, это зрелище приводило его в недоумение.
-Зачем?- бормотал он...
Через полтора или два месяца не оставалось уже камня на камне. Но по мере того, как работа опустошения приближалась к набережной реки, чело Угрюм- Бурчеева омрачалось. Рухнул последний , ближайший к реке дом, в последний раз звякнул удар топора, а река не унималась. Попрежнему она текла, дышала, журчала и извивалась. Бред продолжался.
И вот в одно прекрасное утро, созвавши будочников, он привёл их к берегу реки, отметил шагами пространство, указал глазами на течение, и ясным голосом произнёс:- От сих мест - до сих!
Борьба с природой восприяла начало.
От зари до зари кишели люди в воде, вбивая в дно реки сваи и заваливая мусором и навозом пропасть, казавшуюся бездонною. Но слепая стихия шутя рвала и размётывала наносимый ценою нечеловеческих усилий хлам. Всё уносилось быстриной в неведомую даль, и Угрюм-Бурчеев с удивлением, доходящим до испуга, следил "непонятливым" оком за этим почти волшебным исчезновением его надежд.Наконец люди истомились и стали заболевать. Сурово выслушивал Угрюм-Бурчеев ежедневные рапорты десятников о числе выбывших из строя рабочих, и не дрогнув ни единым мускулом, командовал: Гони!
Появлялись новые партии рабочих, которые, как цвет папоротника, где-то таинственно нарастали, чтобы немедленно исчезнуть в пучине водоворота. Наконец привели и предводителя и стали толкать его в реку. Толпа загоготала. Увидев, как предводитель, краснея и стыдясь, засучивал штаны, она почувствовала себя бодрою и удвоила усилия.
Однажды, однако, счастье улыбнулось ему. Собрав последние усилия и истощив весь запас мусора, жители принялись за строительныйт материал и разом двинули в реку целый запас его. Затем толпы с гиком бросились в воду и стали погружать материал на дно. Река всею массою вод хлынула на это новое препятствие и вдруг закружилась на одном месте. Река на минуту остановилась и тихо-тихо начала разливаться по луговой стороне. К вечеру разлив был так велик, что не видно было пределов его, откуда-то слышался гул, плыли по воде стоги сена, брёвна, плоты, обломки изб, и сбивались в кучу в одном месте.Разумеется, Угрюм- Бурчеев ничего этого не предвидел, но взглянув на громадную массу вод, он до того просветлел, что даже получил дар слова и стал хвастаться.- Тако да видят людие!- сказал он..
Нет ничего опаснее, как воображение прохвоста, не сдерживаемого уздою. Однажды возбуждённое, оно сбрасывает с себя всякое иго действительности, и начинает рисовать своему обладателю предприятия самые грандиозные. То же произошло и с Угрюм- Бурчеевым, -едва увидел он массу воды, как в голове его уже утвердилась мысль, что у него будет собственное море.
И что ж!- все эти мечты рушились на другое же утро.
Луга обнажились, остатки монументальной плотины в беспорядке уплывали вниз по течению, а река журчала и двигалась в своих берегах...
Некоторое время Угрюм- Бурчеев безмолвствовал. Вдруг он пронзительно замычал и порывисто повернулся на каблуке.
-Напра-во кру- гом! За мной!- раздалась команда.
Он решился. Река не захотела уйти от него- он уйдёт от неё.
Скорым шагом удалялся он прочь от города, а за ним, понурив головы и едва поспевая, следовали обыватели. Наконец к вечеру он пришёл. Перед глазами его расстилалась совершенно ровная низина, на поверхности которой не замечалось ни одного бугорка, ни одной впадины. Куда ни обрати взоры- везде гладь, везде ровная скатерть, по которой можно шагать до бесконечности. Это был тоже бред, но бред точь в точь совпадавший с тем бредом, который гнездился в его голове...
-Здесь!- крикнул он ровным, беззвучным голосом
Строился новый город на новом месте, но одновременно с ним выползало на свет что-то иное, чему ещё не было в то время придумано название, и что лишь в позднейшее время сделалось известным под довольно определённым названием "дурных страстей". " Дурные страсти" образовали традицию, которая переходила преемственно из поколения в поколение при всех градоначальниках..
Со вступлением в должность градоначальника Угрюм- Бурчеева либерализм в Глупове прекратился вовсе. " Будучи выше меры обременены телесными упражнениями,- говорит летописец,- глуповцы, с устатку, ни о чём больше не мыслили, кроме как о выпрямлении согбенных работой телес своих".
Но по мере того, как новый город приходил к концу, телесные упражнения сокращались, а вместе с досугом из-под пепла возникало и пламя измены...
По окончательном устройстве города последовал целый ряд празднеств. Во-первых, назначен был праздник по случаю переименования Глупова в Непреклонск, во-вторых, последовал праздник в воспоминание побед, одержанных бывшими градоначальниками над обывателями, и в третьих, по случаю наступления осеннего времени сам собой подошёл праздник "предержащих властей". Хотя по первоначальному проекту Угрюм- Бурчеева праздники должны были отличаться от будней только тем, что в эти дни жителям, вместо работ, предоставлялось заниматься усиленной маршировкой, но на этот раз бдительный начальник оплошал. Бессонная ходьба по прямой линии до того сокрушила его железные нервы, что когда затих в воздухе последний удар топора, он едва успел крикнуть "шабаш!", как тут же повалился на землю и захрапел, не сделав даже распоряжений о назначении новых шпионов.
Изнурённые, обруганные и уничтоженные, глуповцы после долгого перерыва в первый раз вздохнули свободно. Они взглянули друг на друга - и вдруг устыдились. Они не понимали, что именно произошло вокруг них, но чувствовали, что воздух наполнен сквернословием, и что далее дышать в этом воздухе невозможно. И в довершение позора, этот ужасный, этот бесславный прохвост!
А он, между тем, неподвижно лежал на самом солнечном припёке и тяжело храпел. Теперь он был у всех на виду, всякий мог свободно рассмотреть его и убедиться, что это подлинный идиот, -и ничего более.
Это был уже значительный шаг вперёд в деле преуспевания "неблагонадёжных элементов".Прохвост проснулся, но взор его уже не произвёл прежнего впечатления. Он раздражал, но не пугал. Не только спокойствие, но даже самое счастие казалось обидным и даже унизительным в виду этого прохвоста, который единолично сокрушил целую массу мыслящих существ.
А Угрюм-Бурчеев всё маршировал и всё смотрел прямо, отнюдь не подозревая, что под самым его носом кишат дурные страсти и чуть-чуть не воочию выплывают на поверхность неблагонадёжные элементы.
Раздражение росло тем сильнее, что глуповцы всё-таки обязывались выполнять все запутанные формальности, чистились, подтягивались, проходили через все манежи, строились в каре, разводились по работам, и проч. Всякая минута казалась удобною для освобождения, и всякая минута казалась преждевременною. Происходили непрерывные совещания по ночам..., и точно, он стал нечто подозревать. Его поразила тишина днём и шорох во время ночи. И вот однажды появился по всем поселенным единицам приказ, возвещавший о назначении шпионов. Это была капля, переполнившая чашу...
"Через неделю (после чего?),- пишет летописец,- глуповцев поразило неслыханное зрелище. Север потемнел и покрылся тучами, из этих туч нечто неслось на город- не то ливень, не то смерч. Хотя ОНО было ещё не близко, но воздух в городе заколебался, колокола сами собой загудели, деревья взъерошились, животные обезумели и метались по полю, не находя дороги в город. ОНО близилось, и по мере того, как близилось, время останавливало бег свой. Наконец земля затряслась, солнце померкло, глуповцы пали ниц. Неисповедимый ужас выступил на всех лицах, охватил все сердца.
ОНО пришло...
В эту торжественную минуту Угрюм- Бурчеев вдруг обернулся всем корпусом к оцепенелой толпе и ясным голосом произнёс:- Придёт...
Но не успел он договорить, как раздался треск, и бывый прохвост моментально исчез, словно растаял в воздухе.
История прекратила течение своё."


Когда переписываешь или перестукиваешь классика, хотя и читанного неоднократно, начинаешь как-то побуквенно смаковать слова, заново удивляться тому, что словечки или выражения, которыми пользовался неосознанно, оказываются отсюда вошли в обиход сознания.
Зачем я взялся за эту выборку? Во-первых, вспоминая своё первое знакомство с Глуповым, когда этот томик помог мне просуществовать на лагерных сборах институтских , во-вторых, эта книга оказалась актуальной не только как сатира на самодержавную Россию,- настоящая сатира, к сожалению, не устаревает.
Любые намёки читатель понимает в меру своей " неблагонадёжности".
Конечно, выборка калечит произведение, неизбежно "спрямление" рассказа.
Но тут уж произвол публикатора, и его вина.
ЛБ.

Оставить комментарий
© Copyright Бондаревский Лев (le-bo@narod.ru)
Размещен: 29/08/2004, изменен: 17/02/2009. 48k. Статистика.
Эссе:
Ваша оценка:
Tags: e{ libris
Subscribe

  • Юзеф Баран. С песней по жизни.

    Józef Baran PIEŚŃ WOJAŻERA ŻYCIA С песней по жизни.   przeminęły burze sztormy миновали бури - штормы, morza z wolna się ustały море улеглось устало.…

  • Адам Гвара · ПАН ПЕРЫШКО И ПРАКТИКА ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ

    Адам Гвара ПАН ПЕРЫШКО И ПРАКТИКА ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ Пан Перышко смотрит в подзорную трубу сначала с одной стороны потом с другой после чего суммирует…

  • Юлиан Тувим. Слесарь.

    Юлиан Тувим. Слесарь. В ванной что-то закупорилось, труба храпела ужасно, дошло до протяжного воя, вода же едва капала. После опробования…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments