Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Безлюдная поляна.

БОЛЕСЛАВ ЛЕСЬМЯН.
БЕЗЛЮДНАЯ БАЛЛАДА.
Человеческому взгляду недоступная поляна
В безмятежности безмерной расцвела благоуханно.
Ручеёк, укрылся в зелень, неустанно переменчив,
И гвоздички над травою раскрывали свету венчик.
Захлебнувшийся росою, не трещал в траве кузнечик,
Одуванчик обломился, истекая соком млечным.
Аромат дышал под солнцем и бурлил, кипел живицей,
И никто того не слышал, и никто не мог дивиться.
-Где ж мои перси, червцами горящие,
Уст почему моих нет на поляне?
Рвать бы цветы мне моими руками,
Где мои руки с цветами, с цветами?
Что-то странное творилось, лепетало в отдаленье,
То какая-то девичья тень искала речь и зренье.
Как отчаянно хотела воплотиться, сотвориться,
Косами озолотиться, белой грудью осветиться.
Так боролась , так страдала в муках девственного лона,
Воплотиться не сумела, и уснула утомлённо.
Но то место, где могла быть, ещё жило и шумело,
Место для души пустое, место вольное для тела.
- Где ж мои перси, червцами горящие,
Уст почему моих нет на поляне?
Рвать бы цветы мне моими руками,
Где мои руки с цветами, с цветами?
Привлечённых чуждым шумом тучи трав и насекомых
След искали на том месте небывалый, незнакомый.
Сеть паук в ничто развесил, чтобы тень поймать той тени,
Овод вострубил, восславил, празднуя несовершенье,
И прощальное играли ей цикады со сверчками,
И цветы венками стлались, похоронными венками.
Все собрались для обряда там, на солнечной поляне,
Ради той, что быть могла бы, но не будет, но не станет.. .
- Где ж мои перси, червцами горящие,
Уст почему нет моих на поляне?
Рвать бы цветы мне моими руками,
Где мои руки с цветами, с цветами?
***

" и немножко нервно."

Занавесьте, занавесьте, занавесьте зеркала
в комнате смеха.
Смех умер.
Умер, в который раз.
Так вот просто взял и покинул нас.
-Ах,- сказал страх.
-(-) промолчало эхо,
и всем отдыхающим стало не до смеха.
Вот и умер бедный юмор,
вот те раз, он угас,
как огонёк свечи,
как светлячок в ночи,
огнями озарённой,
где свет прожекторов,
серьёзен и суров,
взывает : Будь готов
к труду и обороне!

(Старожилы упомнят в Парках Культуры и (имени) отдыха "комнаты смеха" с кривыми зеркалами.)

Будни трудовые (84-86гг)

Будни трудовые .

Приходит ко мне понедельник
с огромной совковой лопатой:
-Бери, говорит, да побольше,
подальше, конечно, кидай!
И вторник за ним наступает
и тоже меня призывает:
-Шагай, говорит, да подальше,
подальше, конечно, шагай!
Среда говорит : Эффективней!
Четверг говорит: -Интенсивней!
И пятница к новым свершеньям
навстречу субботе зовёт-
и вот наступает суббота,
И вот наступает суббота!
Забыта на время забота,
привольное манит житьё,
Лишь призраки буден грядущих,
подобие буден минувших,
как тени лопат загребущих,
тревожат моё забытьё.
**
Катаклизмы нам заране не дано предусмотреть.
проживая на вулкане, не боимся помереть.
Но улавливая знаки тектонической беды,
беспокоятся собаки и домашние скоты.
Аналогию несложно привести, и приведём:
вот идём мы бестревожно историческим путём.
при стабильном и здоровом состоянии таком-
вдруг поэзия махровым распускается цветком!
И поэты ищут драки, на борьбу идут со злом,
знать, предчувствуют, собаки, исторический разлом!
**
Терпенье у Господа лопнет, и он
захлопнет рассерженно Книгу Времён.
Уснёт, обо всём позабудет.
И кончится наш исторический гон,
И всё. Юбилеев не будет.
**
-А не довольно ль деклараций,
пылить в глаза?
Продемонстрируйте-ка раци-
онализа-
торские умные ухватки
и результат,
чтобы в родном миропорядке
пошло на лад!
**
Покуда ещё неизвестность, и в душах сомненье смердит.
Но мы уповаем на честность всех тех, кто над нами сидит,
И мы уповаем на гласность, что те, кому надо решать,
начнут презирая опасность, нам всё про себя разглашать.
Мы жаждем законности строгой, и чтоб справедливость и честь,
и мы уповаем на бога, что он, хоть немного, да есть.
**
(84-86 гг.)

Вислава Шимборска. Кот в пустой комнате.

Вислава Шимборска.
Кот в пустой комнате.

Умер? Нет, так с котом не поступают .
Но с чего начать коту в опустевшей комнате?
Взбираться на стены,
протискиваться между мебелью...
Вроде ничего не изменено,
однако изменилось,
вроде не передвинуто,
однако переместилось.
И вечерами лампа уже не светит.
Слышны шаги за дверью,
но они не те.
Рука, что кладёт рыбу на тарелку
тоже не та, что всегда.
Что-то тут не начинается в свою пору,
чего-то тут не бывает,
как должно быть.
Кто-то тут был и был,
а потом вдруг убыл
и упорно не появляется.
Во все шкафы заглянуто,
по всем полкам побегано,
под ковром проверено.
Даже нарушен запрет
и разбросаны бумаги.
Что ещё осталось-
спать и ждать.

Пусть он только вернётся,
пусть он только покажется.
уж он поймёт,
что так нельзя с котом.
Направиться к нему как будто нехотя,
потихоньку,
на очень обиженных лапах,
и никаких скоков и писков первое время.
***

Михал Витольд Гайда. Комета.

Michał Witold Gajda
Kometa
To tylko wieczór, więc bać się nie warto,
kiedy poczujesz nagle chłodny powiew.
Nie pytaj o nic, czując wzrok na karku,
bo echo w mroku i tak nie odpowie.
Nad głową gwiazdy, jak sfery anielskie
spinają tunel śmierci i narodzin.
W otchłannej studni otwierają przejście
do ścieżki, którą jednorożec chodzi.
Na białym grzbiecie panna w aureoli
jasnych warkoczy spiralnych galaktyk
pędzi przed siebie, gdy na dole stoisz
i oniemiały, za jej śladem patrzysz
Błyszczy na niebie, nim w ciemności zginie
ciągnąc za sobą trenu bujny ogon,
a roziskrzony zodiaku zwierzyniec
cicho podąży nieskończoną drogą.


Михал Витольд Гайда.
Комета

Ещё лишь вечер, и робеть не стоит,
когда почуешь вдруг холодный ветер.
Не спрашивай, взгляд чуя за спиною,
ведь эхо в темноте вопросу не ответит.

Над головой звёзд ангельская сфера,
тоннель смертей - рождений замыкает.
В колодец бездны отворились двери,
где путь единорога пролегает.

На белом звере дева в ореоле -
короне в косы завитых галактик
летит вперед, когда стоишь ты в поле
и смотришь на неё, слова утратив.

Сияет в небесах , пока во мраке
не сгинет шлейф, тянущийся за ней,
а искристый зверинец Зодиака
неспешно побредёт дорогой дней.
.

Алексей Цветков (из ФБ)

Алексей Цветков


[старое]
* * *
потечет чуть попятишься свойство зимы и поземки
вроде миру по святцам черед а не вечно война
ночью жадный шиповник гурьбой из оврага в поселки
обитать в синеве раз уж не было нас ни хрена
не резон просыпаться чтоб явью кошмары шныряли
криво в центре управа там страха центнер на цепи
вот бы жили поди изловчись внутривенно с шипами
и не жили так больно какие там в жопу цветы
ловко всех извело кроме многих мышей для проформы
это кто золотой из зенита набычило глаз
одобрять пустыри городов там шиповник проворный
быть намерен и вширь распустился расти вместо нас
звезды бережным брайлем но способа нет для курсива
руки к горлу плашмя чтобы гнев так не бил из глубин
поселиться где названо может быть тоже россия
но другая совсем я свою никогда не любил
соберемся кричать из больших ареалов широтных
лучше прежде родиться чем в ящике марш на покой
как бы всем оказалась планета счастливых животных
лишь бы существовать если можно пожить на такой
век нам необитаемо в каждой похожей россии
очутиться нигде от зловещих попыток луны
но не в этой где тернии пышно а небо вполсилы
там нас не было не было нас это были не мы

Алексей Цветков (ФБ)

Алексей Цветков


[старое]
* * *
клекот из горла ли лепет из чашки петри
осциллограмма легкой капелью пульс
раньше росла трава и птицы пели
нравилось лучше все состоится пусть
гром метеоров в грозу города отважны
всплыть чтобы мокрые звезды рыбьим ртом
все что возможно случится сейчас однажды
пусть никогда никогда никогда потом
в темень струит стволы и в ливень лица
бережный сад к оврагу журчит дрожа
трудно сбывается все что не смело сбыться
страшно и сразу как в сумерки блеск ножа
третий удар тишины и дробью снова
кто там стоишь у ослепшей стены одна
воля твоя велика но вслух ни слова
землю разверзни но не затворяй окна
свернута кровь в рулоны сыграны роли
слипшихся не перечислить лет в душе
сад в соловьиной саркоме лицо до боли
и никогда никогда никогда уже

Анна Креславская. (Из ФБ)

Anna Kreslavsky
10 ч. ·

АРИАДНА
забывая давно миновавшие казни и дружбы и козни,
размотаю клубок бытия к тихим северным странам.
хоть и сложно в процессе старения стать и добрей и серьезней,
но стервознее - слишком легко. я, такого, тезей, и пытаться не стану.
мой дионис не очень-то крут, но вернее и чище минувших.
или, может быть, будущих (кто здесь за что поручится?)
все, что было, конечно же, к лучшему или, точнее, все лучшим.
что тут строить обиды и злиться и скалиться старой волчицей...
есть венец и хоромы и милость божественных горцев.
есть любимые звери, стрекозы и птицы. и смелость поэтов.
если что-то по жизни так долго и яростно не удается -
что скорбеть беспрерывно и плакать всю вечность об этом?
и покуда нервозные сны, улетая на волю из спальни,
обнимаются с красной листвою соседнего бедного сада -
с каждым днем все печальнее песни мои, безначальней
небеса над землей. и - клянусь я - наверное надо,
чтобы к вечеру лаяли чайки, гудя пролетал пассажирский
самолет в облаках, залежавшихся в лоне небесном.
чтобы музы крылатый размах надо мною подольше кружился.
чтобы слову просторно, а сердцу в груди было тесно.
чтобы тесто из туч не без дрожи всходило почти дрожжевое,
дождевая вода пахла влажной истомой и темным вечерним затоном.
чтобы смех детворы не устал над дорожкой звенеть и газоном
чтобы сырость пространства ветрами взрывалась и не застоялась от зноя.
и сквозило и веяло в мире щемяще озоном.
чтобы тень уходящей, дразнящей, изменчивой жизни
растопила всей памяти горечь законом прощенья.
чтобы плакали женщины тихо в подушку отчизны
от напевов чужбинных моих. по прочтении.

Иоанна Вихеркевич. О Захарии.

Иоанна Вихеркевич. Стихи.
***
Захарий хочет докопаться до правды
он открывает мудрые книги
он соскабливает букву за буквой
животворные зерна

собрать ему бы соль и сладость земли
где- то между малыми кристалликами
хотя бы пыль

а так ничего
только тоска сгустилась


***
ночами босоногий Захарий
вбегает под землю
с mea culpa на
искривленных устах

или открывает сезам неба
заржавленным отворись

выгоняет дьяволов
выгоняет ангелов

когда чернь сереет
день выгоняет Захария
в жизнь

ну и пошли они все
эти дьяволы
ангелы


***
Захарий любит животных

на бездомных собак
поглядывает с грустным удивлением
грязные тощие
бродящие среди толпы

Захарий любит деревья

дерево красивое зеленое беззащитное
привязался бы к нему
сражался бы до последнего вредителя
за его зелень

он даже палочку в муравейник не сунет
это внесло бы хаос
в общий порядок вещей

а грязного худого беднягу
бесприютного в городе
он обходит по крутой дуге
хотя учили его что человек
также животное


***
Захарий не умеет
ходить проторёнными
путями
у него есть свое видение движения
идет неуклонно
заросли по пояс
по шею
вокруг живого духа
дух есть стадное животное
труд и одиночество
купаются в росе
но дыхание достигает
бесконечности

говорят что сообща лучше


***
за окном капли бьются
за место в дождливом переполохе
Захарий пытается подбодрить свои мысли
разинув пасти чемоданы ждут результатов
рекогносцировки для вакации

чтобы так мрачнеть когда тучи
чтобы так коченеть, когда тоска
чтобы так мыслям давать себя подавлять

на севере солнце шепнуло радио
Захарий кормит чемоданы
готовый к выживанию

надо же так доверяться ненадёжным словам


***
Захарий должен знать кто он
намалевал его уличный художник
карикатурно продемонстрировал уродство
на радость зрителю
его слух и запах
нечеловеческой природы
усмешка луны падает на землю

один психолог
составил его профиль
жирной линией
обозначил границы эго
Захарий должен
в них вместиться

знакомые всё о нём знают
играют словами в два огня
иногда кто-то упадёт
иногда бывает больно

но это всегда славная забава


***
совесть Захария

такой паразит которого нельзя вылечить
залечить или удалить

деликатное покусывание услаждало
он мог кричать рвать на себе волосы
прекращать или возобновлять

нашли лекарство

позакрыли окна и двери
может быть он расслышит паука
***
( Игра в « Два огня». Русский вариант – « Вышибалы». Прим. ЛБ.)


Joanna Wicherkiewicz - wiersze

***
Zachary zapragnął dotknąć prawdy
otwiera mądre książki
skubie literę po literze
życiodajne ziarna

może gdyby zebrał sól i słodycz ziemi
gdzieś pomiędzy małymi kryształami
choć kurz

a tak nic
tylko smutek zgęstniał


***
nocami bosonogi Zachary
wbiega pod ziemię
z mea culpa na
wykrzywionych ustach

lub otwiera sezam nieba
zardzewiałym otwórz się

przegania diabły
przegania anioły

kiedy czerń szarzeje
dzień wygania Zacharego
do życia

a niech to
wszyscy diabli
anioły


***
Zachary kocha zwierzęta

na bezdomne psy
spogląda ze smutkiem zdziwieniem
brudne chude
w tłumie na poniewierce

Zachary kocha drzewa

drzewo jest piękne zielone bezbronne
przywiązałby się do niego
walczyłby do ostatniego szkodnika
o jego zieloność

nawet kija w mrowisko nie włoży
to wprowadziłoby chaos
w ogólny porządek rzeczy

a brudnego chudego biedaka
na miejskiej poniewierce
omija okrutnym łukiem
chociaż uczyli że człowiek
też zwierzę


***
Zachary nie potrafi
chodzić wydeptanymi
ścieżkami
ma własną wizję wędrówki
idzie niepokornie
zarośla po pas
po szyję
wokół żywego ducha
duch jest zwierzęciem stadnym
trud i samotność
kąpią się w rosie
lecz oddech dosięga
nieskończoności

mówią że lepiej gromadnie


***
za oknem krople biją się
o miejsce w deszczowym larum
Zachary próbuje podnieść myśli
wokół paszcze waliz czekają
na wakacyjne rekonanse

żeby tak chmurnieć gdy chmury
żeby tak grabieć gdy smutek
żeby tak myślom dawać się przygniatać

na północy słońce szepnęło radio
Zachary karmi walizki
gotowy do przeżywania

żeby tak słowom niepewnym ulegać


***
Zachary powinien wiedzieć kim jest
namalował go uliczny malarz
karykaturalnie zademonstrował brzydotę
ku uciesze widza
jego słuch i węch
mają naturę nieludzką
księżyc uśmiechu spada na ziemię

pewien psycholog
nakreślił profil
grubą krechą
wyznaczył granice ego
Zachary powinien się
w nich zmieścić

znajomi wiedzą o nim wszystko
grają słowami w dwa ognie
czasami ktoś odpada
czasami zaboli

ale zawsze to przednia zabawa


***
sumienie Zacharego

taki pasożyt którego nie można wyleczyć
zaleczyć ani usunąć

cieszyło delikatne podgryzanie
mógł krzyczeć wyrywać włosy
zaniechać albo działać

znaleźli lekarstwo

pozamyka okna i drzwi
może usłyszy pająka

Стихи Лены Берсон.

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2018, 59


Лена БЕРСОН
Живите южно
Стихи

* * * ‎

Старуха стережёт село без никого вообще.
Ну как село? Считай, крестов поболе, чем дворов.
Крестов поболе, чем святых, тем более, мощей.
Ни коз, ни кошек, ни собак, ни птицы, ни коров.

Какой дорогой ни ходи, везде придёшь на край.
Какую дверь ни потяни, она летит в лицо.
Живи, как хочешь, а не то – как можешь, умирай,
Не жди, что снова нарастёт на косточки мясцо.

Где было тёплое сельпо, пропахшее халвой,
Теперь сарай, где был сарай – размокшее гнильё.
Так страшно воют поезда за вздох до узловой,
Что на верёвке бельевой заходится бельё.

Подол, тяжёлый от песка, истёрся в бахрому.
И ткань свидетельствует связь основы и утка.
На колокольне не звонят, да было бы кому,
Да хоть бы ересью какой согреться в два глотка.

Глотай, пока не обожжёт притихшее внутри.
Пока не выклюет июль гляделки белены,
Пока не бросится река от берега, смотри:
Здесь были мы, здесь были мы, здесь, помнишь, были мы.



ВАЛЕРА

В сорок девятом папа учился в пятом –
Пить самогон, терзаться, ругаться матом.
Вот. А Валера вышел в пятидесятом –
Кража-то ладно, после – побег, куда там.
Как перочинный ножик на «си» заточен,
«Я, – говорил Валера, – поеду в Сочи».
Как флажолетит лезвие голубое.
«Хочешь, братишка, в Сочи возьму с собою?
Эту Сибирь и эту её погоду…» –
И проводил изящно рукой по горлу.
«Я накатался в вашем, кузен, трамвае,
Были такие даже, что узнавали.
Что, – говорил Валера, – таращишь зенки?
Я, не пойми превратно, снимаю пенки».
Кресло в партере – это всегда Валере.
Столик в «Огнях Ривьеры» – всегда Валеры.
Светлое «Цинандали» в его бокале,
Местные нимфы нежат его боками.
Чокаются медали на инвалиде.
«Я, – говорил Валера, – такое видел».
Плещет «Киндзмараули» волною ржавой.
«Что, не пойми превратно, имею право».



* * * ‎

Так далеко, что какой там гонор.
Это не слово, а только голос
Щей со второй (у окна) конфорки.

Это не лица, а только фотки.
Снимки, запаянные, как соты, –
Свет на паях с пищевою содой.

Это не вещи, а что попало.
Жалко? Не жалко уже, а жало.

(Вышел на битву, а где доспех-то?)
Жаль всех, кто едет, и просто всех, кто.
За барахло, за сервиз с «Мадонной»,
(Чтобы «Мадонна» была как дома),
Клипсы, колечки, мережки, брошки,
Чешские рюмки на тонкой ножке.

Даже при жизни отнюдь не робок,
Пушкин бросался на дно коробок.
Возле тарелок в гнилом бельишке
Чехов ложился у самой крышки,

Вынесли Гоголя под полою,
Спрятали Гоголя под золою –

Если пробьётся из темных створок,
В водку нарежем лимонных корок.



* * * ‎

Кража бабочек по дороге в Карели.
Чёрно-красная, засыпай поскорее.
В этой зелени ослепительно яркой
Ты не более чем цветная помарка,
Помрачение пустоты окуляра,
Мельтешение теплового удара.
Дымно-белая, два горячих осколка,
Ты невидима на свету, да и только.
Но под пологом можжевеловой хвои
Разгораешься наготой восковою.
Вы приникнете к помертвевшей странице
И закроете наши руки и лица,
Сохраняя нас, ослепительно прежних,
Между строчками на наречье черешни.



АВЛАБАР

Если можно, пожалуйста… я бы вошла
В эту арку, надела бы арку на шею,
А потом, не качаясь, её отнесла
В дальний угол двора, где ночами свежее.

Где с утра шелковица играет с детьми
И асфальт под ногами у них фиолетов.
Где садятся за стол: «Это вы?» – «Это ми», –
Застывая на снимке минутного лета.

Где, всплеснув занавесками, смотрит окно
В переулок, изъеденный тонкой резьбою.
Там, где сердце бездумно разоружено
Пред соблазном прожить не собой, не собою.

Где к свечению вечера вспыхнет укроп,
Разомлеет лаваш – не пора ли? Пора бы…
Где не слышно горчащих грузинских синкоп
За коротким рыданием тёмных парадных.

Где волхвы, как деревья, построившись в ряд,
Осеняют крестом опустевшие ясли.
Там, где двери, как чёрные вдовы, горят
На июльском, на травах настоянном, масле.



СВАДЬБА

Родителей ждут в Тбилиси, на свадьбу к Миле.
Меня ещё нет в проекте, тебя – в помине.
Мои приезжают утром, куда деваться.
И мама в красивом платье, ей чуть за двадцать.

Твои – за густым базаром, в ажурном доме.
Инжир, как изжитый август, разъят на доли,
Над красною сердцевиной песка и лука
Жужжит, припадая к марле, живая муха.
И свет прижигает локоть, ещё не осень,
И прямо под шелковицу столы выносят.

Мой папа сражён простудой, глядит в тумане,
Как нежно водитель Важа мерцает маме.
И как продавец Георгий, отжав газводу,
Давая стаканы маме, глаза возводит.

А после, на Авлабаре, гремит посуда,
Баран приведён с базара – второе блюдо.
Он в профиль – почти как Пушкин в зените славы,
Он мнётся за дверью кухни, привязан слабо.
Но над жестяным корытом его копытца
Чернеют от красной крови и шелковицы.

И папа внезапно видит за краем жести,
Как слабо привязан к жизни рукою женской.



ШАПИТО

За тёмным детством в его морозной густой оправе,
За зимним светом в забитой хламом больной квартире –
Мой дядя Роберт, застрявший косточкой саперави
В зубах Сибири.

Пока темнело в снегу тяжёлом крыло брезента
И трепетало под приглушённым тигриным рыком,
Он в трёхголовое шапито нас водил зачем-то,
За старым рынком.

И наши лица белели, влившись в подобье хора,
И нас, как рыбу, тащил из мрака хрустальный невод,
И слон топтался в сырых опилках почти у входа,
Присыпан снегом.

Как дядя Роберт, теплом не больно-то избалован,
Он удивлялся кусочкам хлеба и белой булке
И наклонялся, как дебютантка за нужным словом
К суфлёрской будке.

Осознавая, что он в Сибири не то чтоб дома,
Внимая вьюге за ненадёжной стеной наружной,
Слон думал: бог с ним, живите долго, да ладно – долго,
Живите южно.

Как сладко пахло то мокрой шерстью, то тёплым потом.
Как нас жалели и уводили до окончанья.
Мы жили южно, не так чтоб очень, прости, чего там.
Не отвечай мне.