Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

Заметки 2004.

Из записной книжки-2004. (Выписки)

Суд независимый- от закона.
**
Земли квадратный метр,
от силы- полтора.
Я несомненно мёртв,
но меньше, чем вчера.
Проходит первый шок,
и чтоб не так лежать,
я б сочинил стишок,
вот только записать...
***
На ваш каприз-
вот наш приказ!
***
Новости:
Москвичка родила шестерню.
-От "Москвича"?
***
Объявление:
Организуется гражданское общество,
в дополнение к военному.
***
Давнее, былое вспоминая,
вновь в Крыму присноблаженных лет.
Комната, "немного проходная",
из окошка вид на туалет.
Только- море в говоре и блеске,
Коктебель Волошинских картин,
облака бегут по-Богаевски,
Старый Крым, Феодосийский Грин..
Те картины в выгодном ракУрсе
проплывают в дымке голубой,
и для "увлекательных экскурсий"-
"Адмирал Нахимов", как живой...
***
Уж уж-то ужа не ужалит!
***
Ямщик, не гони лошадей:
им некуда больше спешить.
***
Когда теряешь статус внешний,
не помогает самомненье,
и ты уже не важный- прежний,
а вроде недоразуменья.
Ты стал завистлив и зависим
от обстоятельств новой жизни
и предаёшься мрачным мыслям
о смерти и дороговизне.
***
Среди блестящия тусовки
облокотившись о балкон,
не без привычныя рисовки
угрюмо размышляет он.
Он размышляет об измене,-
ревнивец, чистый Ганнибал!-
и злою мыслью уязвленный,
внезапно покидает бал.
***

Колесо оборзения 4.

4.Исторические мелочи Запомнилось из ТВ хроники.
Как Ельцин, ухмыляясь, протягивал ручку Горбачёву:-Подписывай!- указ президентский о запрете КПСС. Тот, помятый после Форосского пленения, подписал.

Как на каком-то совещании в Кремле Ходорковский проходя с Путиным, похлопал его по плечу. Я подумал : пропал Ходорковский.

Как самолюбовался Путин на телеобращении по поводу Крымнаша: Это моя идея, я один всё это провернул! Думаю, запись сохранилась для Нюрнберга.

Goal как сокол.

Погодка - глянь !- хорошая,
и птички голосят...
Гляжу в окно, как в прошлое,
а в прошлое - нельзя.

Вот если бы в результате этих бунтов левые бы поправели, правые бы полевели, а грабителей бы повыловили!

Гордое «На том стоим!» И картинка: Стоит на табуретке с петлёй на шее.
Табурет о трёх ногах : Самодержавие, Православие, Народность.

Кающиеся двряне в России. Теперь белые каются в Америке. Ни к чему хорошему это не приводит. К вандализму.

Возмутительное проявление сексизма - разделение туалетов на мужские и женские!

« Я там был, мёд-пиво пил,
По усам текло, не попало в хлебало!»

Ворон Newermort

Осень, сеньор, осень.
Восемь- десят, не - надцать.
Долг платежом грозен,
за временем не угнаться.

Ах, Пастернак!

Ни дня без строчки


БОРИС ПАСТЕРНАК
Волны

Здесь будет все: пережитое,
И то, чем я еще живу,
Мои стремленья и устои,
И виденное наяву.

Передо мною волны моря.
Их много. Им немыслим счет.
Их тьма. Они шумят в миноре.
Прибой, как вафли, их печет.

Весь берег, как скотом, исшмыган.
Их тьма, их выгнал небосвод.
Он их гуртом пустил на выгон
И лег за горкой на живот.

Гуртом, сворачиваясь в трубки,
Во весь разгон моей тоски
Ко мне бегут мои поступки,
Испытанного гребешки.

Их тьма, им нет числа и сметы,
Их смысл досель еще не полн,
Но все их сменою одето,
Как пенье моря пеной волн.
_____

Здесь будет спор живых достоинств,
И их борьба, и их закат,
И то, чем дарит жаркий пояс
И чем умеренный богат.

И в тяжбе борющихся качеств
Займет по первенству куплет
За сверхъестественную зрячесть
Огромный берег Кобулет.

Обнявший, как поэт в работе,
Что в жизни порознь видно двум, —
Одним концом — ночное Поти,
Другим — светающий Батум.

Умеющий — так он всевидящ —
Унять, как временную блажь,
Любое, с чем к нему ни выйдешь,
Огромный восьмиверстный пляж.

Огромный пляж из голых галек,
На все глядящий без пелен
И зоркий, как глазной хрусталик,
Незастекленный небосклон.
_____

Мне хочется домой, в огромность
Квартиры, наводящей грусть.
Войду, сниму пальто, опомнюсь,
Огнями улиц озарюсь.

Перегородок тонкоребрость
Пройду насквозь, пройду, как свет.
Пройду, как образ входит в образ
И как предмет сечет предмет.

Пускай пожизненность задачи,
Врастающей в заветы дней,
Зовется жизнию сидячей, —
И по такой, грущу по ней.

Опять знакомостью напева
Пахнут деревья и дома.
Опять направо и налево
Пойдет хозяйничать зима.

Опять к обеду на прогулке
Наступит темень, просто страсть.
Опять научит переулки
Охулки на руки не класть.

Опять повалят с неба взятки,
Опять укроет к утру вихрь
Осин подследственных десятки
Сукном сугробов снеговых.

Опять опавшей сердца мышцей
Услышу и вложу в слова,
Как ты ползешь и как дымишься,
Встаешь и строишься, Москва.

И я приму тебя, как упряжь,
Тех ради будущих безумств,
Что ты, как стих, меня зазубришь,
Как быль, запомнишь наизусть.
_____

Здесь будет облик гор в покое.
Обман безмолвья, гул во рву;
Их тишь; стесненное, крутое
Волненье первых рандеву.

Светало. За Владикавказом
Чернело что-то. Тяжело
Шли тучи. Рассвело не разом.
Светало, но не рассвело.

Верст за шесть чувствовалась тяжесть
Обвившей выси темноты,
Хоть некоторые, куражась,
Старались скинуть хомуты.

Каким-то сном несло оттуда.
Как в печку вмазанный казан,
Горшком отравленного блюда
Внутри дымился Дагестан.

Он к нам катил свои вершины
И, черный сверху до подошв,
Так и рвался принять машину
Не в лязг кинжалов, так под дождь

В горах заваривалась каша.
За исполином исполин,
Один другого злей и краше,
Спирали выход из долин.
_____

Зовите это как хотите,
Но все кругом одевший лес
Бежал, как повести развитье,
И сознавал свой интерес.

Он брал не фауной фазаньей,
Не сказочной осанкой скал,—
Он сам пленял, как описанье,
Он что-то знал и сообщал.

Он сам повествовал о плене
Вещей, вводимых не на час,
Он плыл отчетом поколений,
Служивших за сто лет до нас.

Шли дни, шли тучи, били зорю,
Седлали, повскакавши с тахт,
И — в горы рощами предгорья,
И вон из рощ, как этот тракт.

И сотни новых вслед за теми,
Тьмы крепостных и тьмы служак,
Тьмы ссыльных, — имена и семьи,
За родом род, за шагом шаг.

За годом год, за родом племя,
К горам во мгле, к горам под стать
Горянкам за чадрой в гареме,
За родом род, за пядью пядь.

И в неизбывное насилье
Колонны, шедшие извне,
На той войне черту вносили,
Не виданную на войне.

Чем движим был поток их? Тем ли,
Что кто-то посылал их в бой?
Или, влюбляясь в эту землю,
Он дальше влекся сам собой?

Страны не знали в Петербурге,
И злясь, как на сноху свекровь,
Жалели сына в глупой бурке
За чертову его любовь.

Она вселяла гнев в отчизне,
Как ревность в матери, — но тут
Овладевали ей, как жизнью,
Или как женщину берут.
_____

Вот чем лесные дебри брали,
Когда на рубеже их царств
Предупрежденьем о Дарьяле
Со дна оврага вырос Ларс.

Все смолкло, сразу впав в немилость,
Все стало гулом: сосны, мгла…
Все громкой тишиной дымилось,
Как звон во все колокола.

Кругом толпились гор отроги,
И новые отроги гор
Входили молча по дороге
И уходили в коридор.

А в их толпе у парапета
Из-за угла, как пешеход,
Прошедший на рассвете Млеты,
Показывался небосвод.

Он дальше шел. Он шел отселе,
Как всякий шел. Он шел из мглы
Удушливых ушей ущелья —
Верблюдом сквозь ушко иглы.

Он шел с котомкой по дну балки,
Где кости круч и облака
Торчат, как палки катафалка,
И смотрят в клетку рудника.

На дне той клетки едким натром
Травится Терек, и руда
Орет пред всем амфитеатром
От боли, страха и стыда.

Он шел породой, бьющей настежь
Из преисподней на простор,
А эхо, как шоссейный мастер,
Сгребало в пропасть этот сор.

Уж замка тень росла из крика
Обретших слово, а в горах,
Как мамкой пуганый заика,
Мычал и таял Девдорах.

Мы были в Грузии. Помножим
Нужду на нежность, ад на рай,
Теплицу льдам возьмем подножьем,
И мы получим этот край.

И мы поймем, в сколь тонких дозах
С землей и небом входят в смесь
Успех, и труд, и долг, и воздух,
Чтоб вышел человек, как здесь.

Чтобы, сложившись средь бескормиц,
И поражений, и неволь,
Он стал образчиком, оформясь
Во что-то прочное, как соль.
_____

Кавказ был весь как на ладони
И весь как смятая постель,
И лед голов синел бездонней
Тепла нагретых пропастей.

Туманный, не в своей тарелке,
Он правильно, как автомат,
Вздымал, как залпы перестрелки,
Злорадство ледяных громад.

И, в эту красоту уставясь
Глазами бравших край бригад,
Какую ощутил я зависть
К наглядности таких преград!

О, если б нам подобный случай,
И из времен, как сквозь туман,
На нас смотрел такой же кручей
Наш день, наш генеральный план!

Передо мною днем и ночью
Шагала бы его пята,
Он мял бы дождь моих пророчеств
Подошвой своего хребта.

Ни с кем не надо было б грызться.
Не заподозренный никем,
Я вместо жизни виршеписца
Повел бы жизнь самих поэм.
_____

Ты рядом, даль социализма.
Ты скажешь — близь? Средь тесноты,
Во имя жизни, где сошлись мы,—
Переправляй, но только ты.

Ты куришься сквозь дым теорий,
Страна вне сплетен и клевет,
Как выход в свет и выход к морю,
И выход в Грузию из Млет.

Ты — край, где женщины в Путивле
Зегзицами не плачут впредь,
И я всей правдой их счастливлю,
И ей не надо прочь смотреть.

Где дышат рядом эти обе,
А крючья страсти не скрипят
И не дают в остатке дроби
К беде родившихся ребят.

Где я не получаю сдачи
Разменным бытом с бытия,
Но значу только то, что трачу,
А трачу все, что знаю я.

Где голос, посланный вдогонку
Необоримой новизне,
Весельем моего ребенка
Из будущего вторит мне.
_____

Здесь будет все: пережитое
В предвиденьи и наяву,
И те, которых я не стою,
И то, за что средь них слыву.

И в шуме этих категорий
Займут по первенству куплет
Леса аджарского предгорья
У взморья белых Кобулет.

Еще ты здесь, и мне сказали,
Где ты сейчас и будешь в пять,
Я б мог застать тебя в курзале,
Чем даром языком трепать.

Ты б слушала и молодела,
Большая, смелая, своя,
О человеке у предела,
Которому не век судья.

Есть в опыте больших поэтов
Черты естественности той,
Что невозможно, их изведав,
Не кончить полной немотой.

В родстве со всем, что есть, уверясь
И знаясь с будущим в быту,
Нельзя не впасть к концу, как в ересь,
В неслыханную простоту.

Но мы пощажены не будем,
Когда ее не утаим.
Она всего нужнее людям,
Но сложное понятней им.
_____

Октябрь, а солнце что твой август,
И снег, ожегший первый холм,
Усугубляет тугоплавкость
Катящихся, как вафли, волн.

Когда он платиной из тигля
Просвечивает сквозь листву,
Чернее лиственницы иглы, —
И снег ли то, по существу?

Он блещет снимком лунной ночи,
Рассматриваемой в обед,
И сообщает пошлость Сочи
Природе скромных Кобулет.

И все ж то знак: зима при дверях,
Почтим же лета эпилог.
Простимся с ним, пойдем на берег
И ноги окунем в белок.
_____

Растет и крепнет ветра натиск,
Растут фигуры на ветру.
Растут и, кутаясь и пятясь,
Идут вдоль волн, как на смотру.

Обходят линию прибоя,
Уходят в пены перезвон,
И с ними, выгнувшись трубою,
Здоровается горизонт.

--
1931

Александр Кабанов. Глубокая заморозка.

Александр Михайлович Кабанов


ГЛУБОКАЯ ЗАМОРОЗКА
Опять забросили холода, как белые невода:
ловить своих мертвецов и всех героев труда,
я помню рыбный отдел + морозильный отсек,
минтай меня осмотрел, меня допрашивал хек,
еще я помню - мясной, в прожилках снега, барак,
а дело было весной, происходило вот так:
восстал из ямы ямщик, хичкок иваныч корней,
напялил волчий тулуп, запряг вслепую коней,
я всю дорогу молчал под перезвон бубенцов -
опять начало начал пришло в конце-то концов,
и улыбается маск в предчувствии торжества,
и полыхает дамаск, чтоб не замерзла москва.
27.02.2018

Стихи Лены Берсон.

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2018, 59


Лена БЕРСОН
Живите южно
Стихи

* * * ‎

Старуха стережёт село без никого вообще.
Ну как село? Считай, крестов поболе, чем дворов.
Крестов поболе, чем святых, тем более, мощей.
Ни коз, ни кошек, ни собак, ни птицы, ни коров.

Какой дорогой ни ходи, везде придёшь на край.
Какую дверь ни потяни, она летит в лицо.
Живи, как хочешь, а не то – как можешь, умирай,
Не жди, что снова нарастёт на косточки мясцо.

Где было тёплое сельпо, пропахшее халвой,
Теперь сарай, где был сарай – размокшее гнильё.
Так страшно воют поезда за вздох до узловой,
Что на верёвке бельевой заходится бельё.

Подол, тяжёлый от песка, истёрся в бахрому.
И ткань свидетельствует связь основы и утка.
На колокольне не звонят, да было бы кому,
Да хоть бы ересью какой согреться в два глотка.

Глотай, пока не обожжёт притихшее внутри.
Пока не выклюет июль гляделки белены,
Пока не бросится река от берега, смотри:
Здесь были мы, здесь были мы, здесь, помнишь, были мы.



ВАЛЕРА

В сорок девятом папа учился в пятом –
Пить самогон, терзаться, ругаться матом.
Вот. А Валера вышел в пятидесятом –
Кража-то ладно, после – побег, куда там.
Как перочинный ножик на «си» заточен,
«Я, – говорил Валера, – поеду в Сочи».
Как флажолетит лезвие голубое.
«Хочешь, братишка, в Сочи возьму с собою?
Эту Сибирь и эту её погоду…» –
И проводил изящно рукой по горлу.
«Я накатался в вашем, кузен, трамвае,
Были такие даже, что узнавали.
Что, – говорил Валера, – таращишь зенки?
Я, не пойми превратно, снимаю пенки».
Кресло в партере – это всегда Валере.
Столик в «Огнях Ривьеры» – всегда Валеры.
Светлое «Цинандали» в его бокале,
Местные нимфы нежат его боками.
Чокаются медали на инвалиде.
«Я, – говорил Валера, – такое видел».
Плещет «Киндзмараули» волною ржавой.
«Что, не пойми превратно, имею право».



* * * ‎

Так далеко, что какой там гонор.
Это не слово, а только голос
Щей со второй (у окна) конфорки.

Это не лица, а только фотки.
Снимки, запаянные, как соты, –
Свет на паях с пищевою содой.

Это не вещи, а что попало.
Жалко? Не жалко уже, а жало.

(Вышел на битву, а где доспех-то?)
Жаль всех, кто едет, и просто всех, кто.
За барахло, за сервиз с «Мадонной»,
(Чтобы «Мадонна» была как дома),
Клипсы, колечки, мережки, брошки,
Чешские рюмки на тонкой ножке.

Даже при жизни отнюдь не робок,
Пушкин бросался на дно коробок.
Возле тарелок в гнилом бельишке
Чехов ложился у самой крышки,

Вынесли Гоголя под полою,
Спрятали Гоголя под золою –

Если пробьётся из темных створок,
В водку нарежем лимонных корок.



* * * ‎

Кража бабочек по дороге в Карели.
Чёрно-красная, засыпай поскорее.
В этой зелени ослепительно яркой
Ты не более чем цветная помарка,
Помрачение пустоты окуляра,
Мельтешение теплового удара.
Дымно-белая, два горячих осколка,
Ты невидима на свету, да и только.
Но под пологом можжевеловой хвои
Разгораешься наготой восковою.
Вы приникнете к помертвевшей странице
И закроете наши руки и лица,
Сохраняя нас, ослепительно прежних,
Между строчками на наречье черешни.



АВЛАБАР

Если можно, пожалуйста… я бы вошла
В эту арку, надела бы арку на шею,
А потом, не качаясь, её отнесла
В дальний угол двора, где ночами свежее.

Где с утра шелковица играет с детьми
И асфальт под ногами у них фиолетов.
Где садятся за стол: «Это вы?» – «Это ми», –
Застывая на снимке минутного лета.

Где, всплеснув занавесками, смотрит окно
В переулок, изъеденный тонкой резьбою.
Там, где сердце бездумно разоружено
Пред соблазном прожить не собой, не собою.

Где к свечению вечера вспыхнет укроп,
Разомлеет лаваш – не пора ли? Пора бы…
Где не слышно горчащих грузинских синкоп
За коротким рыданием тёмных парадных.

Где волхвы, как деревья, построившись в ряд,
Осеняют крестом опустевшие ясли.
Там, где двери, как чёрные вдовы, горят
На июльском, на травах настоянном, масле.



СВАДЬБА

Родителей ждут в Тбилиси, на свадьбу к Миле.
Меня ещё нет в проекте, тебя – в помине.
Мои приезжают утром, куда деваться.
И мама в красивом платье, ей чуть за двадцать.

Твои – за густым базаром, в ажурном доме.
Инжир, как изжитый август, разъят на доли,
Над красною сердцевиной песка и лука
Жужжит, припадая к марле, живая муха.
И свет прижигает локоть, ещё не осень,
И прямо под шелковицу столы выносят.

Мой папа сражён простудой, глядит в тумане,
Как нежно водитель Важа мерцает маме.
И как продавец Георгий, отжав газводу,
Давая стаканы маме, глаза возводит.

А после, на Авлабаре, гремит посуда,
Баран приведён с базара – второе блюдо.
Он в профиль – почти как Пушкин в зените славы,
Он мнётся за дверью кухни, привязан слабо.
Но над жестяным корытом его копытца
Чернеют от красной крови и шелковицы.

И папа внезапно видит за краем жести,
Как слабо привязан к жизни рукою женской.



ШАПИТО

За тёмным детством в его морозной густой оправе,
За зимним светом в забитой хламом больной квартире –
Мой дядя Роберт, застрявший косточкой саперави
В зубах Сибири.

Пока темнело в снегу тяжёлом крыло брезента
И трепетало под приглушённым тигриным рыком,
Он в трёхголовое шапито нас водил зачем-то,
За старым рынком.

И наши лица белели, влившись в подобье хора,
И нас, как рыбу, тащил из мрака хрустальный невод,
И слон топтался в сырых опилках почти у входа,
Присыпан снегом.

Как дядя Роберт, теплом не больно-то избалован,
Он удивлялся кусочкам хлеба и белой булке
И наклонялся, как дебютантка за нужным словом
К суфлёрской будке.

Осознавая, что он в Сибири не то чтоб дома,
Внимая вьюге за ненадёжной стеной наружной,
Слон думал: бог с ним, живите долго, да ладно – долго,
Живите южно.

Как сладко пахло то мокрой шерстью, то тёплым потом.
Как нас жалели и уводили до окончанья.
Мы жили южно, не так чтоб очень, прости, чего там.
Не отвечай мне.

Юрий Фоос ( Седов).

Юрий Фоос ( Седов) Челябинск.


* * *
Было и не стало,
перестало быть.
Суета вокзала,
отступивший быт.
Разговор колёсный,
вечер, лес в окне,
траурные сосны,
словно грусть во мне.
Еду на прощанье.
Больше нет сестры.
Льнут воспоминанья,
свет иной поры.
В Павловске далёком
ей отныне спать
у небес под боком
с богом почивать.
Виделись так мало.
Ночь в окно глядит.
Нет сестры. Не стало,
перестала быть.

* * *
Гаснет свет и за ширмой ночной
остаётся лазейка: сверкает
костерок за широкой рекой,
где душа твоя жить продолжает.
Улыбнётся при встрече со мной,
опуская глаза, как когда-то,
словно сетуя: ты-то живой…
И растает опять без возврата.
Ни огня за рекой, ни реки,
только небо, и звёзды немые.
Тешит пальцы мои ледяные
неживое касанье руки.
* * *
… и однажды суждённую ношу,
как с холодного неба звезду,
с плеч усталых привычную сброшу
эту жизнь и в другую войду.
Не она ли каймой бирюзовой
всю весну ворожила во мне,
сторожила, манила обновой
в вечереющем щедром окне?
.
Надсадилась с годами, однако.
И, пожалуй, пора… Обо мне
запоёт за сараем собака,
снег польётся в ночной тишине.
Значит, самое время в другую
жизнь… Будильник разбудит потом
в том краю, где не пьют, не танцуют,
только звёзды идут чередом.

Позднее время
Шагают от стены к стене
часы, как секунданты ночи.
Так волны дышат в тишине,
так древоточец древо точит.
Что время ходикам? Что мне
пристроенное на запястье
погонщиком? В моё ненастье
идёт с дыханьем наравне.
Все километры, все года
учитывает, чтоб однажды
от холода или от жажды
осипнуть и не знать куда
идти. Всё тише за окном,
всё громче ходики. Всё дальше
и невозвратней. Всё в одном:
что мчит сейчас, что было раньше.
Я встал. На кухне лунный свет
И время спит, часы устали,
скрипят, чтоб эти стены знали,
что в вечной жизни
жизни нет.

* * *
Забываю слова обещаний,
отвергаю сомнений слова.
Беглой памятью встреч и прощаний,
как туманом, полна голова.
Клятвы праздные и объятья -
всё ушло. Наступает зима.
Снег и ветер, как пьяные братья,
в буйной радости сходят с ума.
Чем же станет мой опыт земной?
Не платить же судьбе откровеньем,
что прошла моя жизнь стороной.
Заплачу мимолетным виденьем,
горстью снега из тощей сумы?!
В самый раз за полушку признанья
испросить бы искусства молчанья
у Андрея Рублёва взаймы…

Слово
Каждым словом, как новой весной,
ловит за руки, счастьем – блесной
зазывает мечта-самобранка,
словно солнечный камень-обманка.
Это слово простое – Мечта -
в новогодних желаньях ребёнка -
самокат, у старушки – гребёнка…
Без неё наши дни – маята.
Не оставлю его, не отдам
за прибыток случайной удачи.
Ничего та удача не значит,
потому что не песня, не храм.
Но ночами в пристанище тесном,
размышляя сквозь сон об одном,
забываю о храме небесном
и мечтаю о счастье земном.
***

Из "вопинсоманий"

Пришлось поездить по области.Урал,места заповедные,захолустные.Заводские поселения демидовских и бериевских времён,старинный торговый город-Троицк, Троицк [] Троицк [] Златоуст-Захолуст с заводом у пруда,горой в центре под названием "Бутыловка" и памятником Аносову с саблей. Там же огромная пересыльная тюрьма розового цвета с постоянной музыкой из-за стен. В Златоусте первое время в эвакуации из Киева жила Мая с бабушкой . Такая достопримечательность-ресторан в двухэтажном доме на улице Ленина,где кроме хорошей еды и пива был сортир на одно очко на втором этаже.Выделения проваливались в жуткую чёрную шахту. Но окрестные горы -необыкновенной красоты,и люди там былсвоеобразные,интересные,с которыми я познакомился по работе. Козловы Юрий и Валентин,однофамильцы, были отъявленными любителями-коротковолновиками,у них были QSL-карточки-подтверждения связи с заграничными странами,существовавшими для нас тогда,если применить анахронизм,лишь виртуально. Бывалый компанейский Патрин Аркадий Александрович,работник сетей ещё в военное время.Рассказывал,как однажды зимой был послан в Сатку.Ехал в санях,в тулупе,призамёрз и, не доезжая до Сатки ,решил пройтись за санями.Разогрелся,решил снова сесть,но не тут-то было.Лошадь прибавила ходу.Он скорее-и лошадь хитрая тоже.Так он до Сатки пешком и дотащился чуть живой. Юрюзань.Посёлок при небольшой станции.Места живописнейшие,рядом военный п/я.Начальник станции-хозяин,падишах.Но людям некуда деваться,терпели женолюба.Аналогичная ситуация была и в Уфалее.Тамошний начальник подстанции любил проверять,как дежурит по ночам женский персонал.Проверял он,проверял-женщины сговорились и однажды ночью решили его кастрировать, как кота.Однако операцию не довели до конца,он вырвался и утром прибежал жаловаться в райком. Уфалей-старинный деревянный городок на полдороге в Свердловск.Высокие северного типа избы из лиственницы,крытые мощёные дворы,резьба красивая. Сотрудник Сапелкин говорил:-я не знаю,что такое пятистенки,но это они наверняка. Смешные памятники революционных времён,домодельные. (Кстати,Юра Подольский недавно рассказал,что в его бытность в Верхнеуральске,в 50-е ещё годы, к каждому празднику подновляли памятник Чапаевцам.Памятник был в виде бетонных фигур с пулемётом.Пулемёт был деревянный и регулярно сгнивал,его меняли.) КЫШТЫМ. Моя первая командировка была именно туда.Пеклер,бывалый,наставляет:Смотри,поезд приходит ночью.Если тебя не убьют прямо на станции,то иди по путям до моста через реку.Мост узкий,берегись поезда.Если удастся перейти,ты входишь в лес.Ну тут тебя уж наверняка встретят.На всякий случай скажу,что за этим лесом-подстанция с приезжей избой,где линейщики свои онучи сушат.Можно представить мои ожидания.Рассказ был верен в смысле топографии,но не так уж страшен.Так я начал свою деятельность по обслуживанию устройств релейной защиты.Подстанцию строили давно,и стояли там антикварные американские защиты фирмы Вестингауз. Жил там и местный релейщик.В сенях у него стояла бочка с брагой и ковшом для проходящих мимо. Кыштым был тогда потихоньку разрушаемым демидовским городом с огромным собором и просторными деревянными улицами. Мы там втроём смотрели "Чайки умирают в гавани" в местном кино-запустелой церкви. И ОДНАЖДЫ В Златоусте вчетвером-во всём зале-смотрели "Механическое пианино". Посёлок Первомайский,серый от цементной пыли на ж.д. станции Клубника (!) Столовая при цемзаводе.Над раздаткой во всю стену картина: столешница,уходящая к горизонту и на ней невероятной величины и окраски яблоки,груши,виноград и АРБУЗ! Будто это увидено муравьём,ползущим по этому столу. А в посёлке МЕЖОЗЁРНОМ,в Башкирии,в безлюдном- все на работе-посёлке человек на приставной лестнице вырисовывает над клубом нечто с Авророй,прожекторами и великими стройками,и перспектива улицы уставлена щитами с разнообразными призывающими Руками с Инструментом и вдохновенными растрёпанными комсомольцами. Диковатое было зрелище. Если продолжить об этой наглядной агитации ,то я и в Троицке,посёлке ГРЭС,снимал эти плакаты на кино,будто предвидел,что это уйдёт.И маленькую, почти статуэтку Ленина перед вокзалом, в Троицке я снимал и разрушаемую старину-гостиный двор,собор огромный,который (после моей съёмки?) снесли.[] Сам город живописно расположен на холме,окружённом рекой Уй. Город Троицк [] Гостиница была там "Степная" с рестораном ,местным фирменным пивом ,в доме в стиле модерн. Там был-и есть,наверное,-большой мясокомбинат.Когда оттуда дул ветерок на посёлок ГРЭС, [] я вспоминал свои школьные годы на КБСе.Поражало огромное количество галок-туча их перекрывала небо,когда они перелетали на ночлег с мясокомбинатовской свалки. Релейщик тамошний,Рохацевич,был большой лингвист-любое слово мог сделать неприличным. ШАДРИНСК. Знаменит шадринскими гусями.Степной городок,старый,с множеством красивых деревянных домов.Деревянный мост невероятной длины через узенькую летом Исеть .Такие там весенние паводки. Шахтёрские города-новые-Копейск,Коркино,Еманжелинск.Пустые,бедные. В МАГНИТОГОРСКЕ бывал довольно часто. Старая довоенная часть города под трубами ММК и обогатительных фабрик с полубараками и высокими иностранного вида домами.Маленький Ленин перед проходной комбината,разноцветные дымы в полнеба. [] Театр с Пушкиным.Пушкин сгорблен,за спиной крылатка напоминает рюкзак. [] Там тогда жил и работал хирургом Игорь Кузьмин,знакомец по Челябинску,любитель литературы,токая и джаза.Я захаживал к нему к неудовольствию жены и родных его,считавших меня совратителем на ночные выпивки.Я сильно уступал ему по выносливости. А другой берег Урала- город начала пятидесятых и далее,сталинский ампир.Богатый и уютный в начальной части,выходящей к реке.Проспект,конечно,Металлургов. БЕЛОРЕЦК- типичный заводской город возле пруда,деревянные тротуары старой части,новостройки пятидесятых-те же белые с жёлтым дома с кокошниками под барокко,впрочем,тоже удобные и уютные. Телята в газоне посреди главной улицы.Что-то родное,поселковое . [][]Белорецк []Белорецк [] УЧАЛЫ- городок-посёлок при медно-серном комбинате в красивейших горных местах.Это Башкирия.Парк,взбирающийся на гору,вид оттуда многоплановый на Уральский хребет. Вот в НЯЗЕПЕТРОВСКЕ побывать не пришлось,а говорят, что это местная Швейцария.В Доме офицеров в Челябинске висела картина "Климент Ефремович Ворошилов на охоте вблизи Нязепетровска." САТКА с метзаводом ,пруд заводской, Большая закопчённая церковь прямо возле цехов.Музейные заводы,туда бы туристов возить за большие деньги! А В БЕЛОРЕЦКЕ тогда ещё работала узкоколейка,построенная в начале века англичанами.Были и пассажирские вагончики с сиденьями вдоль.Дорога была живописная,шла вдоль покосов, и машинист,говорят,мог подвезти и сено.Когда поезд запыхивался на подъёме,пассажиров высаживали для облегчения.Я прокатился на нём однажды до Тирляна,а дальше путь шёл до Бердяуша,станции Транссиба. В СВЕРДЛОВСКЕ старый завод в центре сделали-таки музеем техники.Такие идеи были и у челябинцев.Может быть,мо-быть. В Свердловске я успел увидеть и Ипатьевский дом,который впоследствии снёс Ельцин. МИАСС. Озеро Ильмень с заповедником.Первый раз посетил я со школьной экскурсией.Музей заповедника с чучелами и бюстом Ленина. [] Камни разнообразные. Основатель-Ферсман,("Занимательная минералогия").Зернистое мороженое,морс на улицах.После неоднократно бывал в командировках на УралАЗе. Снимал в старом городе. Пускали подстанцию в декабре,конечно,ночевали в вагоне на станции,укрывались матрасами.Есть что вспомнить. КУРГАН-степной город,на берегу Тобола.Примечателен наводнениями,когда городская канализация его заливает..А так тоже уютный провинциальный вид,без потуг на столичность,как Челябинск.
В Ленинграде бывал,даже на курсах в 63-м году целый месяц.Прочувствовал город как жилое место,не как застроенный пустырь,времянку.К тому времени там обретались и Динабург,и Блюм. К последнему я явился в общагу.Он отсутствовал.Комната была наполовину заставлена кефирными бутылками,заполненными водой.В записке я сетовал.что дорогу к нему мне перебежала Чёрная речка. Динабург служил тогда в Петропавловской крепости,водил экскурсии.Видок у него был весьма экзотический-борода,очки сильнейшие,и туфли на босу ногу. Однажды тогдашний Обкомыч,посетив по надобности музей,увидел его и распорядился -"это" убрать! Был случай,он сам рассказывал:Водил он по крепости экскурсию.По порядку следования завёл он группу в камеру равелина,где томился и умер какой-то народоволец.Камеру для демонстрации звукоизоляции закрыли.Юра кончил рассказ,повернулся и вышел.У двери стояла в молчании очередная группа, подготовленная уже рассказом о герое очередного экскурсовода,и когда Юрий внезапно появился из камеры,какой-то старичок воскликнул:-Это он!- И упал в обморок. О нём много можно рассказывать анекдотов.Впрочем, о ком из великих-без шуток- их не рассказывают? Мая была как-то зимой в командировке в Ленинграде,шла по Невскому,глядела под ноги,чтобы не упасть на гололёде, и вдруг увидела голые ноги в ботинках.Не сомневаясь,она подняла глаза и увидела,конечно,Юру. Он не признавал ни носков,ни шарфа.Это лагерное.Я там бывал и с Игорем.Жили в гостинице, Юра водил по своим кругам .Странные люди,как мне,провинциалу,показалось.Ездили в Комарово к кому-то на дачу,пили,они кляли большевиков.Я тогда выступал, что идея хороша,но.. Купаться в Комарово трудно- каменюки из-под воды,не поплаваешь. Попал в гости к странному длинноволосому мальчику,кажется,сыну академика-астронома Козырева. Тогда шумела его идея о материальной силе времени.Мальчик был молчаливый.В комнате его книги располагались в стеллаже,сделанном из поставленных ящиков упаковочных. Заварили чай. В котелок всыпали двухсотграммовую пачку индийского чая.( Юра сказал,что второй сорт лучше.) Я глотнул было эту жидкость,меня сразу затошнило,а они разговорились хоть бы хны. Посреди разговора из-за стеллажа вышел странный тихий человек. Мне сказали,что он только что отбыл заключение за убийство жены.В Копейске. Я, было,обрадовался упоминанию родных мест,но разговор не был поддержан. Юра мне проиграл магнитозапись стихов Кривулина,которыми я был поражён,но пообщаться с ним не посоветовал-своеобразный человек.

Москва. Как много в этом. В Москве мы останавливались у Дуси,имевшей родственое отношение к Эсфири Григорьевне Заборовой,знаменитой в Челябинске зубоврачице и потому знакомой и нам.Дуся жила вблизи Курского вокзала, тоже на Карла Маркса в коммуналке с азербайджанцами.В туалете у неё был ремонт ,и небольшие дела можно было делать в дыру в полу. Дуся была вначале домработницей,потом женой хозяина комнаты. Там было много старинных вещей- и люстра на цепях,и слоники на комоде.Как я ни намекал,она мне слоников не подарила. Её фразы:-Пойду в ГУМ, посмотрю обстановку. Или:-Есть всё можно!- на наши приношения из московских кулинарий. Или- Видишь- покупай,больше не будет! Количество её болезней было неисчислимо,мы под её рассказы пытались уснуть,но она не понимала намёков и продолжала историю болезни. Я,провинциал,Москву не полюбил.Недавно встретил у футуриста Третьякова словечко-провинциозность-виноват, это так.

ВЕРНУСЬ В ЧЕЛЯБИНСК. После "Возмездия 13" мне дали комнату на ЧГРЭСе в квартире на трёх хозяев.Одна была тихая старушка из химслужбы Водоканала. Она из-под крана не пила, и на столе кухонном у неё стояла шеренга бутылей с водой для отстаивания. Вторая соседка-дворничиха Вера. Было у неё двое детей.Витька и Людка.Отгонял я их от замочной скважины их комнаты, когда мамаша запиралась с гостем. Был там соседский мальчик Серёжа,Игорева возраста. Поиграв с ним во дворе, Игорь сказал, что Серёжа хороший мальчик,но говорит непонятные слова. И затребовал хлеб с маслом,посыпанный сахаром,как у Серёжи. Наша комната в два окна была разделена дощатой стенкой.По нашим чертежам отец на заводе заготовил детали стеллажа для книг во всю стенку,и для "стерванта".Эта конструкция с модификациями сопровождала нас во всех наших передвижениях по местожительствам. С Верой мы не ужились. Трудно было привыкнуть к их праздникам со спусканием гостя с лестницы, к её очередным сожителям,проходящим у неё акклиматизацию после тюрьмы,расположенной неподалёку. Забавно было слышать её предположения-не написать ли бывшему мужу, Витькиному отцу, чтобы вернулся в сЕмью.Такое у неё ударение,в сЕмью. Витька вырос, и его призвали в армию.Когда происходило с ним семейное прощание,к нам постучали в комнату,пригласили проститься.Мы вышли на враждебную территорию и проводили бойца,причём я неловко пожелал ему вернуться.Все завозражали:-небось, время не военное! Теперь такое пожелание уже не кажется странным. А военное положение у нас в квартире в очередной раз произошло по такому случаю:вдруг из Веркиной комнаты раздались крики насчёт спасите.Я вышел и обнаружил драку-Витька бил мамашу. Я,не будь умным,вмешался и удержал Витьку.Мамаша этим воспользовалась , подбежала к нему сзади с чемоданом в руках-и шарахнула по голове сынишку кованым углом.Тот в моих руках обмяк и свалился без памяти.Я пощупал голову и обнаружил там вмятину в черепе величиной с кулак.-Что ты наделала?Ты ж его убила! Звоню в милицию и скорую.Приехали.Витька к тому времени пришёл в себя-оказывается,эту дыру в голове ему мамаша ещё давно проделала.На всякий случай его забрали на предмет сотрясения мозга,а с Верой наши отношения испортились уже окончательно.Она заявила,что не желает больше "чужие говна убирать" и отказалась "вести недели".Мы ей платили,чтобы очередные наши уборки общих мест она делала-сама предложила,когда мы поселились.После она раскаялась-потеряла приработок-но мы гордо убирали сами под придирчивым присмотром насчёт качества. Надоела нам эта война, и с помощью отца мы перебрались в коммуналку,но зато в самом центре,на углу Ленина и Свободы. Там у нас была комната с окнами на север и запад с небольшим тамбурчиком,где поместился складной диванчик и столик Игоря,уже школьника. Квартира была на шестом этаже,лифта не было.Лишний раз из дому не выйдешь-высота потолков под четыре метра,довоенный дом. Конечно,была там и очередная соседка-злющая молодая шлюшка Анька.Предшественница наша держала её в руках и даже не разрешала пользоваться туалетом после того,как Анька побывала в вендиспансере. Она начала знакомство с нами с неразборчивого визга и обещания: я вам сниться буду! Обещание она сдержала,снилась,впрочем,как и Вера долгие годы,когда мы уже избавились давно от их общества. Аньку периодически били,утаскивали на чердак толпой,однажды раздробили ей челюсть вдрызг,и если бы не тёща, Александра израилевна,великий хирург по челюстям, не орать бы ей больше.Но скотина неблагодарная не оценила. Потом она вдруг вышла замуж.Начали с мужем Мышей пить дома , нас приглашали в компанию,но мы не пошли.Она остепенилась,выйдя в дамы,купили телевизор,большой,и в коробке от него в коридоре иногда спал пьяный Мыша,когда она его выгоняла из комнаты. Он был мужичок невредный,но сильно выпивал и однажды зимой ему трамваем отрезало ступню. Военные действия с перемириями продолжались несколько лет,пока мы не перебрались в первую нашу квартиру отдельную,двухкомнатную хрущёвку на Гагарина-между КБСом и озером Смолино.В те места,где мы с Эдиком Гайко ходили на лыжах. Переезд мы осуществили как военную операцию-тайком натаскали коробок,упаковались,и,собрав большую компанию помощников,мгновенно убрались. Когда Анька увидела наш отъезд,у неё челюсть отпала-приятно было посмотреть.Какие-то её замыслы мы наверное нарушили. Потом мы её встретили-торговала на улице Кирова возле Кафе свининой:-А вот жирненькая,для желудочка! Это место мы старались потом обходить стороной. На Гагарина нас перевозили братья Каргины,Пашентий с Артурием,Лепёшкин, Саня Семченко,Лев Незнанский.Грузчиков тогда не было принято нанимать, перевозили свои,после чего пировали среди разгрома.Переезд [] Наш подъезд был прямо за углом Гастронома, и к нам часто заходили гуляющие насчёт стакана.На второй день пришла познакомиться соседка,попросила 4 рубля,и больше мы её не видели.И на том спасибо. Житьё отдельное было с непривычки комфортным, несмотря на трудности с транспортом,особенно зимой- всем нам приходилось ездить на другой конец города,нам на работу,Игорю в школу. Но наша одиссея квартирная не окончилась на этом. Через пару лет мы поменялись в освободившуюся рядом с квартирой Маиных родителей, тоже двухкомнатную.Тут мы и прожили до самого отъезда на ПМЖ в Израиль ,с перерывом на двухлетнее выселение для капремонта в полубарак на ул.Больничной.Было там просторно,три комнаты,хотя окна у земли.Мы туда даже ванну перетащили с собой. Там нас посетил Юра Динабург с женой Леной проездом к себе в Ленинград из Ташкента,кажется.Туда он ездил к Игорю Бяльскому,его ученику,после получения небольшого наследства от матери. (Ирма Фёдоровна преподавала немецкий в Челябинском мединституте.Было у неё пара зубов и шуба искусственного меха розового цвета.Юра был с ней в переписке,просил и нас навещать её.) ВОТ И ВСЕ НАШИ ВНУТРИЧЕЛЯБИНСКИЕ МИГРАЦИИ. Основные этапы моей,так сказать,биографии.Пространственные перемещения,сопровождаемые самокопанием неглубоких вертикалей-шурфов моей,так сказать,души. (С кем протекли его боренья? -Какие боренья,миролюбивец? Смиренья,примиренья...) Но если говорить о взлётах, скорее подпрыгиваниях моей так сказать души,то надо рассказать поподробнее, с кем протекали эти вертикали. Динабург был тогда тем кристаллом,вокруг которого ,как вокруг затравки,нарастала, так сказать,друза друзей по интересам. []Толпа толклась ежевечерне и в его комнатке на Свердловской , потом на Артиллерийской,полученной им в компенсацию при реабилитации.Там я ошивался сначала с Шепелёвым,потом и с Маей.Познакомились с поэтами из Объединения "Экспресс" ,руководимого Рахлисом- с Кудиленским , с Нэлей Фельдман (Ангел Нелли).Бывал там и Фоос, были соученики по пединституту Юрины- Рита Буковская,"англичанка" ,с мужем Лепёшкиным,впоследствии запойным историком КПСС в мединституте.Был там Абраменко,по кличке "писатель",бывал весёлый Иосиф Гоцкозик (по буквам: Григорий,Ольга,цирк,крокодил...),будущий директор школы Ёс.Был скульптор Витя Бокарев,автор памятника возле Первой школы. Он был авангардист,и имел мастерскую в подвале ДК ЖД. Однажды солдатики выгрузили все его неподъёмные камни на свалку. Он не пропал, жил в Москве и в Жуковском.Где сейчас-не знаю. ( Стал известным в мире скульптором, умер в прошлом году.25.5.2018) Из Публичной библиотеки приходил Арлен Блюм,теперь заведует чем-то в Петербурге в бывшем библиотечном институте,доктор. Дагмара Боговая оттуда же,тоже Ленинградская,остроумнейшая дама. Марк Нейшулер,знаток джаза.О нём говорили:-Вот придёт Марк и всё опошлит. Многих не припомню-были две Иры,Большая и маленькая (Самохвалова,она с КБСа), Наташа Яшпон , Наташа Князева (Рубинская) ,тогда школьница. Через Блюма я познакомился с обитателями дома на ул.Свободы,где снимали комнату студенты медики- Кузьмин,Шнякин и где нашёл приют Арлен после ухода от жены. Мая называла это гнездо "Арленовой слободкой" и при ссорах приглашала меня идти на "все четыре Арленовы стороны". Другим центром притяжения более солидной публики был круг Тросмана-Шрона.Там был и великолепный Игорь Осиновский,сосланный в местный пединститут на исправление из Москвы филолог.Однажды мы попали к нему на тематическую посиделку: Тросман докладывал о научно-технической революции и проблеме безработицы будущей. Я усомнился в скором прогрессе- это были ещё хрущёвские времена.Предстоял ещё и застой.Конечно,мне ли было предугадать будущее,просто я судил по обстановке на службе,где внедряли ЭВМ не зная зачем, но получали премии за внедрение новой техники. А Динабурга я приметил задолго до нашего знакомства-вид у него был очень нездешний. ....

Из сб.Песни Ленинградской области

Вот мчится поезд по уклону
Густой сибирскою тайгой.

А машинисту молодому
Кричит кондуктор тормозной.

"Ой, тише, тише, ради Бога,
Свалиться можем под откос!
Здесь неисправная дорога,
Костей своих не соберешь".

Но машинист на эти речи
Махнул по воздуху рукой.
Он паровоз свой разгоняет,
А стук колес сильней, сильней.

Эх, я на этом перегоне
Свою машину разгоню,
Все регуляторы открою,
Рычаг сильнее оттяну.

Но вдруг вагоны затрещали,
Валился поезд под откос.
Трупы ужасные лежали,
Едва похожи на людей.

К земле прижатый паровозом
Лежал механик молодой,
Он с переломанной ногою
И весь ошпарен кипятком.

Ему хотелось в эту ночку,
Хотелось дома побывать,
Поцеловать малютку-дочку,
Жену к груди своей прижать.

Судьба несчастная такая
Для машиниста суждена.
Прощай, железная дорога,
Прощайте, дочка и жена.

Челябинск, 50-е.

Ах, этот город пропылённый,
и шум рабочий, деловой,
и фонари в листве зелёной,
висящие вниз головой,
и свет знакомого окошка,
и низкий дымный небосклон,
и драмтеатр на курьих ножках
своих облупленных колонн...